К основному контенту

В своем отражении я всегда вижу мертвеца (ч.4)

Когда мы втроем только переступаем порог квартиры, мне в ноги, отчаянно пища, бросается белый пушистый комок. Я беру Моргенштерна на руки и он, тихонько мурлыча, облизывает мое лицо. Мав протягивает указательный палец к мордочке кота, начинает нежно почесывает его под подбородком. Моргенштерн довольно жмурится, совершенно забыв о том, что, в общем-то, не очень любит прикосновения чужих ему людей. Но, видимо, его спесь поубавилась, после того, как он не видел свою хозяйку с момента, как я оказалась в больнице.
- Мы скоро поедем домой,- шепчу я на ушко коту и он щурится от удовольствия. Маркус  качает головой.
- Не выйдет. Мы же выкрали вас из морга,- напоминает он,- во-первых, вам нельзя попадаться на глаза соседям, во-вторых, до меня дошел слух, что ваша подруга Дагни практически днюет и ночует у вашего дома. Она не верит в вашу кончину, наверное, все ждет, что ее сомнения подтвердятся, а ваша смерть будет опровергнута.
- Мне все равно туда нужно, там остались деньги, полученные от вас. Думаю, что они будут не лишними…
Мав вытаскивает сверток из купюр и протягивает его мне с виноватой улыбкой, мол, извини, что сразу не отдал, позабыл про него.
Из гостиной к нам вышли Тив и Урсула. Девушка нервно одергивает свою блузку, поправляет волосы. Она стыдливо прячет от нас свой взгляд, будто ощущает себя крайне некомфортно.
- Очень кстати, что вы здесь, идемте. Мав, ты тоже,- Маркус уводит их вглубь коридора. Мы остаемся с Моргенштерном вдвоем. Ставлю его на пол, снимаю верхнюю одежду, потом снова беру кота, иду с ним в гостиную. Сажусь на ковер, кот удобно устраивается возле меня, вытягиваясь во весь рост. Он мурлычет не переставая, а когда глажу его по голове, кот не упускает возможности лизнуть мою руку. Мой взгляд падает на плазму, висящую на стене, начинаю искать пульт. Он находится довольно быстро, между подушек на диване. Там же лежат кружевные трусики черного цвета.
- Смотри-ка,- обращаюсь я к Моргенштерну, он с любопытством смотрит на мою находку, хоть и не понимает что это и зачем нужно,- на диван лучше не садиться, наверное.
Ничего другого, кроме мыслей о связи Урсулы и Тивана мне в голову не приходит. Связь очевидна, ведь не стала бы девушка просто так снимать трусики в гостиной при молодом человеке. Обычно на то имеется очень веская причина. Либо он врач, либо ее любовник.
Я включаю телевизор, ложусь на пол рядом с Моргенштерном. На экране какое-то кулинарное шоу. Повар ловко разделывает мясо и отправляет его на сковородку, обильно перчит его, солит, затем добавляет к нему какие-то овощи. Мне захотелось поесть немного жареного мяса только для того, чтобы ощутить его вкус.  
Слышатся приглушенные крики, будто ушедшие о чем-то яростно спорят. Рев Маркуса перекрывает голоса и после этого в квартире вновь воцаряется относительная тишина.
Сквозь занавески на ковер падают косые лучи рассветного солнца. Я приподнимаюсь на локте. Кусок серого неба, видимый через шторы, расчерчивают холодные золотые полоски. Вздыхаю. Эта ночь показалась мне вечностью.
Наверное, я задремала и провалилась в глубокий сон, поскольку, когда вновь взглянула на окно, за ним уже сверкало холодное полуденное солнце. Моргенштерна не было возле меня. Вдруг я увидела, что меня кто-то укрыл покрывалом, которое до этого я видела на кровати в спальне.
Встаю, выглядываю в коридор. Там пахнет кофе и тостами. Слышу, что работает радио. Звук доносится со стороны кухни, где я обнаруживаю Маркуса. На нем просторная футболка, выцветшие от многих стирок пижамные штаны. Моргенштерн сидит на обеденном столе, перед ним блюдце, из которого он ест свежее мясо, облизываясь и сладко причмокивая. Маркус намазывает на тосты джем, на столе стоят две чашки с кофе со сливками.
- Доброго дня,- Маркус облизывает кончик ножа, которым размазывал джем, отправляет его в раковину,- прошу, присаживайтесь.
Он указывает на два стула, стоящие у подоконника, на котором находится блюдо с фруктами.
- Не люблю кушать за столом,- говорит Маркус, вытаскивая еще пару кусков хлеба, чтобы затем отправить их в тостер,- особенно, когда из окна открывается чудесный вид.
- Я не позволяю Моргенштерну забираться на стол,- говорю я, выбрав стул, который стоит правее, ближе к стене.
- Ну, он мой гость,- Маркус протягивает мне чашку,- а поскольку хозяин я радушный и чуткий, отказать гостям в их маленьких прихотях не имею права.
Он тоже берет чашку, блюдо с тостами, садится рядом со мной, делает глубокий глоток и мне кажется, что он осушил чашку наполовину.
- Вы зря отпустили Фабиана,- как бы между прочим говорит Маркус, присматриваясь к тостам, мол, какой же выбрать,- вам не скоро может представиться возможность поесть по-настоящему.
- Не успела его догнать,- лгу я, отпивая немного кофе. И он восхитителен, такой кофе я пила раз или два в жизни.
- Что же вы меня обманываете,- Маркус улыбается,- скажите прямо, дескать, не смогли, жалко стало или еще чего. Я, в общем-то, вас понимаю, непросто вот так перестроиться всего за одну ночь, особенно когда вопросов больше, чем ответов. Поглядите-ка, это же госпожа Юденич, давненько я ее не видел!
Он указывает пальцем на старушку, которая выгуливает во дворе йоркширского терьера.
- Не поймите меня неправильно,- мужчина надкусывает тост и с удовольствием хрустит им, пережевывая,- просто я частенько торчу тут, у окна, наблюдая за соседями. Особенно, когда делать нечего.
Маркус пододвигает ко мне тарелку. Я тоже беру тост. Моргенштерн закончил с мясом и теперь вылизывался, даже не спустившись на пол.
- Вы его избалуете,- киваю в сторону кота, который сев и вытянув задние лапки, как следует промывал крохотные мохнатые пальчики. Потом пришла очередь хвоста. Маркус мотает головой, берет еще один тост.
- Как вы меня оживили, Маркус?- спрашиваю, машинально рассматривая госпожу Юденич. На ней теплое пальто и очаровательная шляпка, из-под которой выбиваются пышные серебристые кудри. Вероятно, на улице не очень холодно.
Маркус задирает футболку и демонстрирует совсем свежий рубец на крепкой груди.
- Мне пришлось достать свое сердце и поделиться им с вами,- он проводит пальцем по рубцу,- дать своей крови тоже попытался, но не вышло, вы так и оставались безжизненным трупом.  
Шрамов на его теле предостаточно, хотя я думала, что у таких существ их не остается. Я невольно прикладываю руку к своей грудной клетке, срост на которой начинает пульсировать, как мне кажется.
- Причин, по которой я вас воскресил, довольно много, но не все из них я могу вам озвучить и не все из них обнаружились до вашей смерти,- говорит он, опуская футболку,- ешьте тосты, они же остынут. Холодные уже совсем не то.  
- Назовите одну из тех, которую можете. И холодными они еще вкуснее,- я догрызаю свой тост и ощущаю, что наелась, хоть и это противоречило словам Маркуса, мол, человеческая пища теперь лишь для вкусовых ощущений.
- Начнем с того, что за вас кое-кто попросил. Оговорюсь сразу, что это не ваша подруга, как бы она не упрашивала, ей бы я на уступку не пошел.
- А больше у меня и нет никого,- хмурюсь я,- еще?
- Еще? - Маркус задумчиво смотрит на резво наворачивающего круги по двору терьера. Моргенштерн спрыгивает со стола и оказывается уже прямо перед нами, чуть не угодив пушистой задницей в джем на тосте, благо я вовремя отодвигаю тарелку.
- Видите, он уже наглеет,- я легонько тыкаю пальцем кота в бок, он подскакивает, отодвигается и пытается усесться ближе к краю подоконника.
- Вы слишком строги к нему,- Маркус чешет Моргенштерна за ухом и кот млеет, растекается по подоконнику как растаявшее на солнце мороженое, потом садится на колени к мужчине, начинает требовать больше внимания, топчась лапками по Маркусу.  
- Собственно, если говорить о других причинах моего желания завладеть вами,- на этих словах Маркуса я бы густо покраснела в другой ситуации, но я лишь меланхолично попиваю кофе, поскольку уже все равно, да и контекст не располагает,- будет некрасиво, если я солгу о том, что ваша кровь мне действительно понравилась на вкус, однако сейчас я даже не стал бы пробовать, уж извините. Правда, потом, разобрав до основания тот самый образчик, я пришел к удивительным выводам. Во-первых, она оказалась невосприимчива к моей. Моя плавала на поверхности вашей, как масло плавает на поверхности воды. И уж простите за такие подробности, но мне стало дурно, после того, как я выпил вашей крови непосредственно из вас. Если вы вдруг сейчас возгордитесь и подумаете, мол, я особенная, спешу вас огорчить. Безусловно, данный факт выделяет вас среди простых людей.
Я усмехаюсь. Прямо-таки он сам сделал эти выводы. Наверное, имеется кто-то на подхвате, хорошо разбирающийся в гематологии. Моргенштерн тыкается мокрым носом в руку Маркуса, требуя еще больше внимания.
- Однако особенной вас не назовешь, так как есть люди, для которых такое поведение крови в норме вещей. И вместе с тем хочу задать вам вопрос: много ли вы можете мне рассказать о ваших родителях?
Пожимаю плечами.
- Отец был архитектором, мама всю свою жизнь, к сожалению, недолгую, преподавала литературу. Папа в последнее время перестал работать, рисовал на заказ различные иллюстрации и изредка вел лекции в университете. Могу только сказать, что они были славными людьми, оба обожаемы студентами. Ничего необычного.
- Вы любили их?- спрашивает Маркус. Я молчу.
- Вы ведь мне не лжете, так что и я вам не буду. Что там во-вторых?
- Скажем так, ваша кровь прекрасно вбирает в себя кровь других людей, растворяя ее в себе полностью, без остатка,- Маркус допивает свой кофе, ставит на подоконник пустую чашку и передает мне кота, чтобы потом встать и сварить еще.
- И?
- Лично у меня сложилось такое впечатление, что ваши родители были с вами не до конца честны, либо не являются вашими родителями вовсе.
Его слова режут слух. Меня замыкает на одном из двух страшных воспоминаний. Широко распахнутые глаза моей сестры перед тем, как она падает из окна многоэтажки.
- А вы ваших родителей любите?- спрашиваю я, игнорируя его вопрос. В ответ он смеется.
- Возможно, в какой-то степени. Все-таки они мне подарили жизнь, какую-никакую, но жизнь.
- Они вас любят?
- Сложно сказать,- отвечает Маркус, насыпая в турку кофе и заливая его водой,- скорее нет, чем да. Но предвосхищая ваш последующий вопрос, скажу: они ненавидят меня не за то, кем я в сущности являюсь, а за то, кем я был по отношению к своим братьям и сестрам, а также к их драгоценным трудам.
- Что же случилось?- интересуюсь я. Моргенштерн соскакивает с моих рук и устремляется к выходу в коридор, лениво виляя хвостом и чуть прижав уши. Ага, недоволен тем, что не получает внимания в том объеме, к которому привык за время, пока я сидела дома без работы.
- Случилась плохая компания,- Маркус помешивает варево,- а с вами?
- Сестра.
Аманда очень любила порыться в вещах родителей в их отсутствие. Так, она часто брала без спросу мамину косметику, ее одежду, любила играть с украшениями, иногда мама не досчитывалась браслетов или цепочек, которые потом всегда находились под подушкой Аманды. Конечно, можно сказать, что она, дескать, была всего лишь ребенком, ей хотелось поиграть с красивыми вещицами, до которых еще расти и расти. Мама, в силу своего мягкого характера, прощала ей эти выходки, хотя, на мой взгляд, они были отвратительны. Почему-то с раннего возраста в моей голове намертво закрепилось знание о том, что личные вещи других трогать без разрешения нельзя, особенно если они относятся к гигиеническим принадлежностям, куда я до сих пор отношу и содержимое косметичек. Аманде было до лампочки, она так и продолжала копаться в мамином шкафу или в отцовском рабочем столе с выдвижными ящиками, где нередко хранились важные для него документы. И в один не очень прекрасный день она наткнулась там на что-то, что в корне изменило жизнь всех нас.
Сначала Аманда ходила мрачнее тучи, практически не разговаривала с родителями, от меня и вовсе шарахалась, называла меня мертвячкой, зомби. Поскольку ей было тринадцать, то родители все списывали на переходный возраст. Папа даже иногда подшучивал над ней, передразнивая ее слишком серьезную, насупленную мордашку. А когда она огрызалась на него, он безобидно подначивал ее, залихватски подкручивая свои усы, после чего лицо Аманды светлело и от злости не оставалось и следа. Но потом ее снова переклинивало.
Следующим шагом стали оскорбления в мою сторону, причем сначала это были слова, затем Аманда не без удовольствия толкала меня, ставила подножки. Мне было одиннадцать, я была тощей и неуклюжей, сестра была выше на голову, куда крупнее и сильнее. Первое время я отмалчивалась, стараясь никак не реагировать на выпады, потом уже перестала сдерживаться. Злость во мне бурлила с такой силой, что после каждой реплики, брошенной в мою сторону со змеиным шипением и последующим болезненным щипком за бок, я бросалась на сестру, чтобы как следует ее поколотить.
«Приемыш!»,- однажды вырвалось у нее. Я такого слова почему-то не знала, поэтому не восприняла странное слово так, как сестра ожидала. Зато знала мама, которая в тот момент была дома. Пощечина, оставившая ярко-красный след на щеке Аманды, звенела даже у меня в ушах еще долгое время. Мама увела сестру в свою спальню и долго, громко ее там отчитывала, после чего сестра еще неделю ходила как шелковая. Я в первый и последний раз видела как хрупкий, податливый цветочек в лице мамы, заботливо оберегаемый папой от вселенских невзгод и неурядиц, обернулся острым шипом. Спрашивать про слово у родителей я не стала, спросила у соседской девчонки, которая с радостью вывалила мне все о детях, взятых в семьи из детских домов, а она знала о них не понаслышке – у них в классе учился мальчишка, которого ежедневно этим попрекали.
Аманда стала действовать иначе, чтобы не получить от родителей за свои поступки. Из-за нее пришлось обрезать длинные волосы, в которые сестра плюнула жвачку. И ладно бы плюнула так, чтобы можно было вычесать или незаметно состричь колтун. Она плюнула в корни, отчего меня долго путали с мальчиком из-за короткой стрижки. Если до этого я еще хоть чем-то была похожа на родителей, то это сходство мгновенно испарилось вместе с волосами. Острые черты лица, длинная шея и угловатые плечи никак не походили на мясистое лицо, короткую шею и покатые плечи мамы, которые переходили в уютную, мягкую округлость ее тела. Можно было бы сказать, что я удалась в отца, но и тут проигрыш: он имел ярко выраженную восточную внешность, что откликалось в Аманде карими глазами, четко очерченными графитовыми бровями и легким кофейным оттенком ее кожи, смешанным с маминой белоснежностью. Единственное то, чем я напоминала маму и Аманду, был светлый оттенок волос.
Меня тошнило от того, что Аманда потихоньку настраивала против меня всех, с кем общалась в школе. Я никак не могу до сих пор понять что такого обидного было лично для нее, что младшая сестра являлась ей не родной. Родители любили нас обеих одинаково и желания Аманды никоим образом не ущемлялись от наличия меня в семье. Для ребят в школе, безоговорочно занявших сторону сестры, это, видимо, было тоже вроде личного оскорбления. Быть может, дело было в том, что жили мы в небольшом городке на тот момент, и принятие в семью детей из детских домов было чем-то из ряда вон выходящим. Ребята искренне сочувствовали сестре, и, шпыняя меня, выказывали это самое сочувствие. Хотя, россказни сестры могли выходить за рамки истории об удочерении. Нашлись и такие, которые меня откровенно жалели, от чего делалось еще хуже. Было очень странно выходить на улицу и иногда ловить на себе сочувствующие взгляды. Но нечестно говорить только о выходках сестры, я частенько пыталась выцарапать ей глаза, и потом мы обе ходили с синяками. Родители все стойко игнорировали, по крайней мере пытались делать вид: иногда я слышала как мама плачет на кухне и говорит, что пора менять место жительство, папа ее успокаивал, говорил, что нет причин для беспокойства.
Затем Аманда обзавелась новыми друзьями, среди которых был Майло, заносчивый ублюдок, семья которого занималась разведением собак. Ему в голову пришла идея выслужиться перед Амандой, которая к четырнадцати годам превратилась из полноватой девчушки с вечно засаленной челкой в дивный цветок, налившись сочными формами и вымахав за год в росте. Как-то вечером Майло зашел за сестрой, чтобы пригласить ее на прогулку, а на поводке у него был матерый пес, из разряда тех, что могут прокусить голову одним махом. Аманда пустила их во двор, Майло случайно выронил поводок - на пятнадцатом шве, наложенном врачом в больнице, я перестала считать. Радовалась только, что пострадала только рука, которой я прикрывала лицо. Мамино терпение лопнуло и, несмотря на увещевания отца о том, в каком прекрасном и тихом городке мы жили, городок остался позади.
Да, новое место жительства не могло похвастать аккуратными улочками, вымощенными булыжником, благоухающими садами, маленькими магазинчиками у дома, и прочими прелестями размеренной жизни. Здесь были районы, которые были целиком подмяты криминальными авторитетами, шумные улицы, залитые светом фонарей и неоновых вывесок, обилие заведений, предоставляющих услуги проституток под видом массажных салонов. Но в противовес всей этой тьме, был и свет: я с восторгом ходила из одного музея в другой (и они и не думали заканчиваться!), посещала галереи. А какие книжные магазины! Заходишь - в глазах рябит от многообразия авторов, в довесок можно купить кучу всевозможной канцелярии, наборов для создания поделок. Здесь тем, кто учился со мной бок о бок, было плевать на то, что Аманда им рассказывала. Приемная? Ха-ха, у меня сосед сторчался на прошлой неделе. Удочерили, говоришь? Где твои глаза, милая, к нам такая изумительная выставка приехала. Не родная? Хватит пороть чушь, найди лучшее применение своим способностям, а то так и варишься во всем этом дерьме.
Аманду брала злость, чего я искренне не понимала. Родители уже сто раз сказали, что для них нет между нами никакой разницы, мы обе любимы, желанны и дороги. К пятнадцати годам я уже научилась пропускать мимо ушей все, что она несет - я всерьез взялась за иностранные языки, мне не было дело до озлобленной девчонки, пусть и приходилось делить с ней кров. К тому моменту я перестала отождествлять ее с чем-то родным.
Видимо, последней каплей для нее было то, что со мной стал общаться тот, кого Аманда желала заполучить всем сердцем. Его звали Криспин и он рисовал как бог, да и выглядел так же. Ну, по крайней мере, мне так тогда казалось. Добросердечный юноша из старшего класса с копной вьющихся волос цвета золотого песка. Он был высок, хорошо сложен. Вряд ли я бы сейчас назвала его красивым, однако нечто совершенно очаровательное было в его манере речи, хрипловатом голосе и обаятельной улыбке. Криспин курил как паровоз, но делал это так изящно, что невольно завораживал тем, как выдыхал своими губами серые колечки дыма. В начале учебного дня его всегда можно было найти на крыльце. Он всласть дымил вместе со своими друзьями, обмениваясь новостями и хвастаясь освоением техники акварели, например. После занятий Криспин спешил в школу искусств, рядом находились языковые курсы и спустя какое-то время путь мы коротали уже вместе. Он много шутил, делился занятными историями, которые перехватывал у отца за ужином, до посинения спорил со мной о кино- и книгоновинках. А потом случился крохотный букетик цветов и по огромным, сияющим бирюзой, глазам Криспина я поняла, что путь до школы искусств и курсов изрядно расшириться, дай только время.
В последний день октября, на который приходился день рождения Криспина, была объявлена шумная вечеринка у него же дома. Его родители уехали отдыхать в горы, полностью развязав своим отъездом руки дорвавшимся до алкоголя подросткам. Наверняка была и травка – густой удушающий запах явно чувствовался во всех комнатах просторной квартиры. В разгар веселья, мы с Криспином улизнули на общий балкон в подъезде. Криспин жил в многоэтажном доме, где такие балконы и пожарные лестницы были обычной частью здания. Мне это было непривычно, в черте нового города родители купили частный дом, потому что мама привыкла к саду и к тому, что можно вечерком посидеть на крыльце с чашкой чая. Отцу было все равно где жить, его больше заботила возможность самореализации, чем он и занимался все свое время, и, надо сказать, преуспел.
Пока мы сидели в тиши, прерываемой лишь гулом туда-сюда мотающегося лифта, наслаждались упоительным сладким воздухом, в котором едва уловимо слышался запах костра и печеных яблок, к нам просочилась Аманда. Она уже порядком напилась, потому ее совершенно не заботила мысль о том, что она нам мешает.
Я не толкала ее. Она стояла спиной к ограждению, едва держа равновесие на пугающей высоты каблуках.
Мне хочется верить, что не толкала.
Я стояла к ней вплотную, наша перепалка перерастала в полноценный скандал.
Когда она перевалилась за ограждение, Криспин ухватил ее за руку, чтобы не дать ей упасть.
Стоя внизу у двух тел, освещаемая мигалками полицейских машин и «скорой», я жалела лишь о том, что она утянула не меня.
- А что сестра?- я слышу голос Маркуса. Он наливает в чашку кофе, попутно добавляя туда сливок.
- Склочная истеричка,- глухо откликаюсь я. Родители погибли в автокатастрофе через два дня после моего совершеннолетия. Вплоть до дня, когда из телефонной трубки равнодушный голос сообщил об аварии на трассе, они не разговаривали со мной. После гибели Аманды, мама настолько была убита горем и так уверена в том, что сестра не просто вывалилась, что не удостаивала меня взглядом. Отец не ночевал дома с неделю, пока не пришел пьяный, заросший густой щетиной, пахнущий терпким потом. Потом влепил мне оплеуху и велел выметаться из дома. Я не винила его, просто собрала вещи, стала скитаться по друзьям, коих к тому моменту стало предостаточно. После аварии я вернулась в дом, чтобы организовать похороны, затем вступила в наследство.
Их хоронили в закрытых гробах, на разных кладбищах – разное вероисповедание не позволяло покоиться в одной земле. Мне сказали, что от родителей осталась лишь кровавая каша, даже опознание не проводили, благо нужные документы, удостоверяющие личность у мамы всегда были с собой. На похоронах у меня не получилось заплакать.
Когда я перебирала документы и заметки, плотной стопкой лежавшие в столе отца, я нашла то, из-за чего Аманда так рьяно старалась настучать мне по голове. Да, меня удочерили. Дело, однако, было не в этом.
- Знаете, Маркус,- тихо говорю я, опираясь на подоконник. Госпожа Юденич весело хохочет с другой седовласой дамой, у которой на руках сидит пучеглазая собачка с смешной курточке. Собачка дрожит, испуганно таращась то на свою хозяйку, то на ее собеседницу.
- Да?
- Конечно же, интересно все то, что вы рассказываете о свойствах моей крови, однако в данный момент меня больше заботит кем я теперь являюсь и что со всем этим делать.
Моя биологическая мать была уже мертва, когда на свет появилась я. И, судя по заметкам приемного отца, была не живее каменной глыбы. Лишь спустя какое-то время появилось сердцебиение. В графе «отец» стоял жирный прочерк.
- Я правильно понимаю, что не умру от старости или какой-нибудь болезни?- спрашиваю я. Маркус утвердительно кивает, тряхнув копной волос.
- То есть, по сути, впереди бесконечность?
Снова кивок. Криво усмехаюсь.
- Не знала, что делать со своей жизнью, а вы взяли и преподнесли целую вечность.
Маркус пожимает плечами, по его лукавым глазам понять что-то не представляется возможным. Но определенно какие-то планы у него имеются. И Маркус знает очень многое, он неспроста подвел разговор к теме семьи.
- Вы никогда не хотели узнать кто ваш настоящий отец?- Маркус присаживается возле меня. Я все терзаюсь вопросом сколько же ему лет. Вот так с ходу не дашь больше тридцати, при определенном освещении он выглядит даже моложе Мава и Тива, которым на вид лет двадцать пять. Его гладкая белая кожа не знает морщин, выглядит свежей, здоровой. Посещай я косметолога ежедневно, мне такой никогда не добиться.
- Мне все равно,- отвечаю я. Маркус делает глоток.
- О, простите, не предложил вам сварить еще. Хотите?
Качаю головой. Чувство насыщения улетучилось, как его и не было, однако голода я не испытываю.
- Как вы поняли чем я смогу питаться?
- Эбтгейл, разве это так сложно?- он снисходительно взирает на меня из-под полуопущенных век, обрамленных длинными ресницами,- разве вы сами не поняли, когда учуяли запах крови Фабиана?
Звонок в дверь. Маркус идет открывать. Я слышу взволнованный голос пришедшего, хозяин что-то говорит. Голос его изменился, стал ниже и холоднее. Хлопает дверь, Маркус возвращается в кухню с картонной коробкой в руках. Вид у мужчины озлобленный. Замечаю, что дно коробки красно-бурое. Встаю со стула. Запах, привнесенный вместе с коробкой, похож на запах ананасов в шампанском.
Мужчина ставит коробку на кафельный пол и она с мокрым, чавкающим звуком словно приклеивается к нему. На коробке стоит печать «СРОЧНАЯ ДОСТАВКА». Не произнося ни слова, Маркус открывает посылку, подцепив ногтем скотч.
В коробке две головы в красной корке. Обе без нижних челюстей. Они крепятся друг к другу посредством металлического прута, пронзающих их насквозь. Языки вывалены наружу, тоже скреплены между собой, только гвоздем. Рыжие кудри Тивана существенно укорочены. Уродливо обстрижены, будто срезали их второпях. У головы Урсулы тоже недостает волос, как и ушей. Мои коленки предательски трясутся, к горлу подкатывает тошнота. Подавить рефлекс не так-то просто, но мне помогает мысль о том, что некрасиво будет дать ей выход прямо здесь и сейчас. Ловлю себя на мысли, что красивые трусики Урсулы ей больше не пригодятся, к сожалению. Ведь кто знает где теперь тело.
- Этого еще не хватало,- убитым голосом произносит Маркус, присаживаясь на колени у коробки. Его пижамные штаны пропитываются кровью, просочившуюся на пол через размокшее дно картонки.
- Мав!- выкрикиваю я, выскакиваю в коридор, обуваюсь, натягиваю куртку,- поехали, Маркус, давайте же!
- Надо сначала позвонить, вдруг там ждет какая-нибудь западня,- слышу в ответ.
- Позвоним по дороге! Ну же!
Маркус бежит переодеваться. Я предусмотрительно прикрываю дверь в кухню, чтобы Моргенштерн ненароком не забрался в коробку. От запаха, исходящего от голов, мне вдруг захотелось поесть. Появляется Маркус, на ходу застегивающий рубашку, мы выбегаем в подъезд. Он даже не накидывает свое пальто.
Пока под недовольные гудки других автомобилей мы нарушаем всевозможные правила дорожного движения, Маркус беспрестанно названивает Маву. Не берет трубку. Теперь звонок Бруно. Та же история.
- Мало того, что Фабиан притащил какого-то уродца в поместье, который скорее всего был подослан звероловами, так теперь еще и сам лезет,- рычит Маркус, отшвыривая телефон на заднее сиденье. Потом несколько раз ударяет по рулю.
- Звероловы?- мои брови изумленно ползут вверх.
- Не сейчас, Эбигейл,- Маркус проскакивает на красный сигнал светофора. Позади раздается рев полицейских сирен. Крепко выругавшись, Маркус резко выкручивает руль влево, сворачивая на встречную полосу, а потом через нее бросается к повороту во дворы домов. Вслед нам несется ругань водителей, не поленившихся высунуться в окно автомобиля. Я оборачиваюсь назад и вижу, что движение застопорилось.
Инстинктивно вжимаюсь в кресло, поскольку озверевший Маркус ведет автомобиль с такой скоростью, что пролетающие мимо дома превращаются в смазанные пятна. Сирены остались где-то там, вдалеке.
Еще один рывок руля, на это раз вправо. Машина оказывается снова на оживленной трассе. Я перегибаюсь назад, пытаюсь добраться до телефона. Удается.
Абонент «Маван» все также не отвечает. Меня, правда, радует, что идут гудки, а не слышится «вне зоны действия сети, попробуйте перезвонить позднее». Хотя бы напиши, говорить не сможешь же.
- Черт тебя подери,- шепчу я. Мне вовсе не хочется лицезреть еще одну коробку, только с головой Мава. Вдруг звонок сбрасывается, и следом приходит сообщение.
- «Церулин Стрит»,- пытаюсь вспомнить почему этот адрес мне так знаком. Потом резко хлопаю по приборной панели.
- Маркус, едем ко мне домой!- восклицаю я,- что вы смотрите на меня, как баран на новые ворота, туда, быстрее! Вы же знаете где мой дом?
Вместо ответа, Маркус выворачивает руль. Я не успеваю удержаться и врезаюсь в боковую дверцу, от чего она распахивается и я чуть было не вываливаюсь из машины.
- Как малое дитя,- Маркус резко хватает меня правой рукой и затаскивает обратно,- вас двери не учили нормально закрывать?
Я даже не успела испугаться. Прижимаю к себе телефон Маркуса, где на экране еще светится мой адрес.
Окольными путями добираемся до моего дома и по мере приближения к нему, я думаю, почему меня так взбудоражила мысль о том, что Мава могут растерзать на части. Может быть, Мав тот единственный, кто из всего окружения Маркуса мне больше всего импонировал. Он наиболее живой и человечный что ли. Исподтишка смотрю на Маркуса, который вцепился в руль мертвой хваткой, как в глотку его заклятого врага. В его чертах я снова вижу ощерившегося зверя, который проступил тогда, в бильярдной. С одной стороны мне любопытно увидеть его настоящего, с другой же – леденею от мысли, что вообще такой шанс существует.
В животе появляется неприятное ощущение. Внутренности будто скрутило. Маркус видит как я морщусь и не без удовольствия говорит:
- Ничего, скоро доберемся до Фабиана. Без ног он далеко не убежит, а без рук не сможет вам сопротивляться.
Возле двери я мешкаюсь.
- У меня нет ключей,- я вспоминаю, что они остались в сумке, которую я брала с собой в больницу. Маркус закатывает глаза и просто выламывает замок. Мы заходим в полумрак прихожей. И я ужасаюсь. Мой дом, который был мне так мил, выглядел совершенно отличным от того, каким он остался в моей памяти. Пахнет рассохшимся деревом, пенью и пылью. Обои с абстрактным узором кажутся мне неказистыми, даже нелепыми, хотя раньше я думала, что они вполне ничего, узор интересный. Пол жалобно скрипит под нашими ногами. Такое ощущение, что когда умерла я, то умерло и мое жилище. Нет в нем былой теплоты, нет и уюта. Заглядываем в гостиную. Там слишком темно для дневного времени суток и почему-то воняет псиной. Кто-то сидит на диване.
- Мав!- радуюсь я, но вдруг понимаю, что мужская фигура, расположившаяся на покосившемся диване, вовсе не он. Маркус выступает вперед, заслоняя меня собой.
- Нужно запирать черный ход, дорогуша,- произносит незнакомый голос. На тумбочке возле дивана зажигается лампа. Бледный мужчина лет сорока, с серебряными прядями седины в длинных каштановых волосах встает. Мав же сидит на полу в углу, возле него лежит огромный пес с гладкой черной шерстью.
- Не могу сказать, что рад видеть тебя, Маркус,- продолжает незнакомец,- но тем не менее: здравствуй, давно не виделись.
- Доброго дня, Кайлин, и еще столько же не видеться бы,- цедит сквозь зубы Маркус,- мне казалось, что у нас договор и личной встречи не произойдет, вплоть до непредвиденных обстоятельств.
Кайлин скалится.
- Договор был. Пусть твоя мертвячка пойдет погуляет…
- Никуда я не пойду,- грубо обрываю Кайлина, на что Маркус гаркает, резко переходя на «ты»::
- Рот закрой. Еще как пойдешь.
Его глаза полыхают яростью.
- Это мой дом,- отрезаю я,- и вы оба здесь – непрошенные гости. Посему не тебе мне рот затыкать.
Маркус хватает меня за руку и злобно шепчет в ухо:
- Ты что думаешь, осколок долго вытащить, а?
- Хотел бы – давно вытащил. А раз не делаешь этого, значит, на то есть веская причина,- раздраженно бросаю я.
- Вы как старые супруги, право,- Кайлин цокает языком, явно желая обратить на себя внимание,- ну, мертвячка права, дом-то ее. Пусть посидит в уголке, или же может чаю сделаете?
Его оскал выглядит как странное подобие улыбки, словно он видел, как улыбаются люди по-настоящему, но у самого повторить не получается.
- Вы себя-то видели? Я поживее вас выгляжу,- выдаю я, не подумав проследить за языком. Кайлин багровеет.
- Все же чай подайте,- он буквально цепенеет от неуважения и, наверное, не будь там Маркуса, он бы меня выпотрошил,- ступай, мальчик.
Он обращается к Маву, разрешая ему встать и следовать за мной на кухню, где он сначала крепко обнимает меня, а потом сердито смотрит и качает головой. Скулы Мава украшают ссадины.
- Да бросьте,- отмахиваюсь я, наливая в электрический чайник воды,- мне терять нечего, я и так уже мертва, даже если Маркус осколок вытащит, ничего не станется. Вы же в курсе про осколок, верно?
Мав кивает.

- Можно на «ты»?- снова кивок. Достаю из шкафчиков коробку с чайными пакетиками. Другого чаю не находится. Достаю две чашки. Пока жду, когда вскипит вода, рассматриваю Мава. Волосы растрепаны. Черты лица кажутся не такими резкими, а при тусклом освещении кухни Мав кажется мне даже вполне привлекательным молодым человеком. Странно, что поначалу я решила иначе. От него пахнет ветивером. Запах теплый и дымный, сухой, землистый.
- Кто такой Кайлин?- после щелчка, снимаю чайник с его пьедестала, разливаю кипяток по чашкам и опускаю в них пакетики. Мав обхватывает длинными пальцами воображаемое ружье, делает вид, что целится, прищуривая один глаз, изображает выстрел. Он охотник?
- Тебе язык и не нужен,- вырывается у меня. Он настолько реалистично показал эту пантомиму, мне даже показалось, что еще секунда и ружье станет осязаемым, я услышу выстрел. Сосредоточенный прищур Мава был таким, будто он действительно целился в кого-то. Горящие глаза Мавана как-то резко потухают, до меня доходит что я сказала. Мне становится неловко и неуютно. Опустив глаза, подхватываю чашки и несу их в гостиную.
Едва переступаю порог, как чашки падают на пол, расплескивая горячий чай. Не разбиваются.
На залитом кровью диване ко мне спиной восседает нечто черное и безобразное, подмяв под себя, очевидно, уже бездыханного Кайлина. Я цепенею, буквально врастая в пол, крик застревает в горле. Пес Кайлина лежит обезглавленным.
Чудовище медленно поворачивает свою мохнатую голову и я вижу человеческое лицо Маркуса, словно приклеенное к этой образине. В белки его глаз словно впрыснули чернила. Голову венчают рога, наподобие оленьих. Шея длинная, смотрится несуразно.
Осторожно делаю шаг назад.
Чудовище шумно втягивает носом воздух, неторопливо спускается с дивана. Длинный хвост волочится за ним следом. Я вижу, что у Кайлина, обглодано лицо, вместо грудной клетки – красно-бурая мешанина.
- Маркус, стой,- шепчу я.
- Здесь нет никого с таким именем,- слышу скрипучий голос, передразнивающий меня, однако губы на лице образины не шевелятся. Я понимаю, что слова звучат в моей голове.
- Как же мне тогда величать вас?- учтиво спрашиваю, и вдруг сгибаюсь пополам от боли. Меня словно насквозь пронзили раскаленной кочергой. В области сердца ощущаю сильный жар. Оно вдруг начинает колотиться с бешеной скоростью, грозясь вот-вот проломить ребра и выскочить наружу.
- Нет у меня имен,- клокочет голос. Образина крадучись подбирается ко мне на четвереньках, затем встает на задние лапы, на которых я вижу копыта, и выпрямляется в полный рост. От монстра разит мускусом. Запах настолько мерзкий и едкий, что у меня невольно начинают слезиться глаза и чесаться нос.
Снова волна боли.
- Тот, кто не отпускает меня, дал тебе его! Дал!
Клокот превращается в оглушающий рев. Я рефлекторно зажимаю уши, приседаю. Дышать тяжело.
Пальцам, прижатым к ушам, становится мокро. Я отнимаю руки от ушей и вижу, что они покрыты липкой черной жидкостью. Она же льется из глаз. Стекает по щекам, пересекает подбородок, добирается до воротника.
- У меня ничего нет,- силком выдавливаю из себя. Задыхаюсь.
- Вреш-ш-шь!- воет голос,- оно здесь!
Образина толкает меня в грудь и я падаю навзничь.
- Мав,- жалобно скулю я. Боль не утихает, наоборот, становится сильнее. Чудовище становится надо мной, припадает к моей груди. Его прерывистое дыхание смердит гнилью. Вой прерывается шепотом десятков голосов.
Его лицо оказывается надо мной. Рот раскрывается, из него вываливает язык, которым чудовище проводит по моей щеке. Меня трясет. Чувствую, что джинсы намокли.
- Знаю все его мысли,- шепот напоминает шорох сухих листьев,- хочет тебя еще, вожделеет так, что зубы сводит. Слышу, как мечется его сердце, когда вспоминает о тебе, лежащей на зеркальном столе, голой, беззащитной, податливой. Как наливаются его чресла, когда вспоминает, о том, как раздвигал твои ноги, холодные, ледяные. А раз он брал, то мне и подавно можно. КАК ОН БРАЛ ТЕБЯ РАЗ ЗА РАЗОМ, А ТЫ ЛЕЖАЛА МЕРТВЕЕ, ЧЕМ МОИ БРАТЬЯ И СЕСТРЫ!
В ушах звенит, голос то стихает, то снова усиливается. Существо заносит свою лапу надо мной, распарывает водолазку, а вместе с ней и бюстгальтер.
- Хочет отдать меня, думает, что в этот раз все получится. Как же оно получится, если быть мне в теле той, кто свою сестру убил? Я своих сестер любил, защищал, но не смог уберечь от него! НЕ СМОГ!
Шепот снова срывается в рев.
- НО ЗА НИМ ИДЕТ ПО ПЯТАМ НОЧЬ ВО ПЛОТИ! ЗАБЕРЕТ И ТЕБЯ! И ТЕБЯ!
- Мав,- зову я. Пожалуйста, пусть он придет.
Пусть он придет!
Джинсы на мне начинают трещать. Боль в груди такая, что я не могу даже пошевелиться.
Раздается оглушающий выстрел. Образина отпрыгивает от меня, вместо лица Маркуса я вижу лишь ошметки.
Запыхавшийся Мав передергивает затвор ружья.
Образина хихикает. Лицо восстанавливается в мгновение ока. Только теперь на нас смотрит Тив.
Мав сначала было опускает ружье, потрясенный от вида улыбающегося лица брата, затем сдвигает брови.
Снова выстрел. Теперь на него смотрит его собственное лицо. Существо уже хохочет, видя изумленные глаза Мава. Вдруг оно кашляет, хватается за голову. Из его рта сначала выпадают заостренные зубы, потом язык. Лицо Мава отслаивается от головы существа, падает на пол и разбивается вдребезги, как фарфоровая маска.
Следом отпадает хвост, рога, отваливаются когти.
Когда осыпается шерсть, мы видим измученного Маркуса. Он бросает на меня ошарашенный, испуганный взгляд, потом переводит его на мертвого Кайлина и его пса. Маркуса трясет, его лоб покрыт испариной.
Моя боль постепенно сходит на нет. Ужас накрывает с головой. Дышать становится ни капли не легче, поскольку теперь я задыхаюсь от рыданий. Я в полной мере осознаю сказанное тварью, стыдливо кутаюсь в остатки одежды, сбегаю в спальню, чтобы спрятать наготу в одежде.
Пока натягиваю на себя свои любимые джинсы, истерика продолжает усиливаться. Если то, что сказало существо правда, то выходит Маркус неплохо провел время ,прежде чем оживлять меня. Пытаюсь представить эту картину, меня начинает тошнить, а потом и рвет черной жидкостью, под которую я успеваю подставить урну, которую я использовала для бумажного мусора в спальне. Перед тем, как меня рвет еще раз, успеваю натянуть рубашку и вытащить старую парку.
Помню, что в столе лежит упаковка влажных салфеток. Ими я всегда протирала руки, прежде чем приступить к переводам текстов. Утираю салфеткой лицо, губы. Еще одной – уши. Затем бедра и промежность. Бросаю салфетки в урну, выхожу из комнаты. Никаких вещей брать не хочу.
Мав целится в Маркуса, тот стоит с поднятыми руками. Они трясутся.
- Нужно уходить до приезда копов,- тихо говорю я.
- Эбигейл, послушай…- начинает было Маркус, но я выкрикиваю:
- Пошел ты!
Я накидываю на голову капюшон и выхожу из дома. Меня бьет мелкая дрожь. По мне будто проехались катком для укладки асфальта. Слышу позади себя шаги, как Маркус окликает меня, ускоряюсь. Шаги не отстают, перехожу на бег.
Меня резко хватают за руку и разворачивают.
- Не трогай!
Отдергиваю руку, со всей силы бью Маркуса в лицо.
- Эбигейл, нельзя верить его словам! Оно говорит лишь то, что призвано испугать, лишить рассудка,- Маркус кряхтит, стонет, прижимает ладони к сломанному носу. Нас догоняет Мав. Дуло ружья впечатывается в висок Маркуса.
- Скажи ей!- гнусавит Маркус,- черт, черт, какого хрена, Эбигейл! Мав, ты еще! Убери ружье уже, все нормально. Выбрось его вообще, зачем таскать с собой эту выжлятскую мерзость!
Он выбивает ружье из рук Мава.
- Если ты не вырвал ему язык, сказал бы,- говорю я. Маркус непонимающе смотрит на нас обоих.
- Какой еще язык, ты тронулась что ли?
- Ему вырвали язык с корнем! Теперь я понимаю, что Мав просто увидел тебя тогда. Ты решил обезопаситься, вырвал язык, чтобы Мав ничего мне не рассказал?
Мав решительно мотает головой из стороны в сторону, мол, нет.
- Открой рот,- просит Маркус Мава, молодой человек повинуется. Убедившись, что язык действительно отсутствует, Маркус мрачнеет.
- В любом случае, я бы так не поступил. Просто убить, да. Тогда бы никто точно ничего не узнал.
- Какой же ты обмудок,- я потираю лоб.
- Давайте вернемся за машиной,- предлагает Маркус, на что я решительно заявляю:
- Я никуда с тобой не пойду.
Маркус взрывается:
- Ничего не было! Сама мысль о том, чтобы насиловать девушку - омерзительна. Считай меня кем угодно, но на такое бы не пошел, хотя бы просто потому, что не смог. Ты видишь мужское лицо, я широкоплеч, высок, однако являюсь созданием бесполым, принявшим такой вид только для того, чтобы удобнее было находиться в вашем обществе! Я не испытываю влечения к людям, тем более, к мертвым!
- В смысле ты бесполый?- переспрашиваю я. Маркус лишь отмахивается.
- Пожалуйста, давайте вернемся к машине и уедем отсюда в более безопасное место. Полиция не самое плохое, что может приключиться, если будем мешкать.
Немного поколебавшись, соглашаюсь. Перед тем как уехать, Мав и Маркус забирают свои пальто из дома, я жду их у машины.
- Где мой телефон?- спрашивает Маркус, когда Мав завел машину. Я, как обычно, сижу сзади.
- Не знаю,- похлопав по карманам, вспоминаю, что я переоделась, а телефон, должно быть, остался в кармане куртки, брошенной в доме.
- Твой?- спрашивает Маркус у Мава. Он указывает на мой дом, который скрывается за поворотом.
- Там посеял что ли?- интересуюсь я, Мав кивает,- как вы вообще оказались у меня дома?
Мав многозначительно смотрит на меня из зеркала заднего вида.
- Извини, постоянно забываю.
- Поехали в какой-нибудь торговый центр, купим новые,- вздыхает Маркус.
- Серьезно? Как я с такими глазами покажусь на людях?- спрашиваю. Маркус усмехается.
- Действительно думаешь, что кому-то есть дело до твоих глаз? Люди больше озабочены своими собственными проблемами, нежели чьими-то дефектами.
Замолкаю, откинувшись на спинку сиденья. Странное дело, кстати говоря. Вижу я прекрасно, а белесая пелена все никак не спадает. В целом, организм работает относительно правильно, за исключением фокусов с обонянием и вкусом. Даже едва слышно бьется сердце, присутствует рвотный рефлекс, и иные, такие же неприятные позывы – дневной кофе остался на распоротых образиной джинсах.
Начинает сводить живот, от чего я морщусь и пытаюсь инстинктивно съежиться. Мав замечает это, резко тормозит, завернув в какой-то закоулок между домами.
- Даже не думай,- произносит Маркус, сразу поняв в чем дело,- она, возможно, не сумеет остановиться.
Мав пропускает его слова мимо ушей, открывает заднюю дверь и жестом просит меня выйти, на что Маркус скептически цокает языком, но своего места не покидает. Понимаю и я.
- Мав, нет,- качаю головой, но он буквально силком вытаскивает меня из автомобиля, захлопывает дверь и отводит вглубь закоулка. Там он закатывает рукав на правой руке, надкусывает запястье и подставляет его к моему лицу. Кровь Мава пахнет как свежесваренный кофе и цедра апельсина одновременно.
- Я не стану,- отталкиваю его руку, хотя живот скрутило так, что едва стою на ногах. Тогда он просто пачкает пальцы в своей крови и проводит ими по моим губам и под носом. Теперь заныла и челюсть, как тогда в бильярдной. Мав касается моей щеки.
Вцепляюсь зубами в запястье. От боли Мав издает стон, однако руку не убирает.
По запаху был кофе, а по вкусу – сладкий сливочный ликер. Горячей волной кровь прокатывается по моему рту, горлу и падает вниз тягучим водопадом. Боль в животе тут же отступает и на ее место приходит расслабление и сытость.
Нечаянно кусаю Мава снова. Он зажмуривается. Его лицо становится белее с каждой секундой, рука трясется. Его всего начинает бить мелкая дрожь.
Если до этого я ощущала едва различимые удары сердца, то теперь оно забилось громко, быстро. Я слышу, как в ушах стучит неистовый молот, ударяющий по наковальне – так оно ликует.
Хочется еще и еще.
С каждым глотком, вкус становится все слаще, а вот глаза Мава тускнеют.
Слышу, как кто-то шепчет мне на ухо.
«Как хорошо, правда?»
Мотаю головой. Шепот пропадает, затем возникает вновь.
«Какой он славный и добрый!»
Челюсть вытягивается вниз, вширь. Шепот все назойливее.
«Сожри его, всего, без остатка, ну же!»
Я резко отталкиваю Мава, с усилием отодрав свои разросшиеся зубы от запястья. Мав не держится на ногах, он садится на асфальт, припорошенный остатками ночного снегопада, прижимает к груди окровавленную руку, баюкая ее, как беспокойного младенца, не дающего покоя. Маван выглядит усталым, истощенным. На его висках поблескивает серебро седины.
Я сажусь рядом с ним, снимаю парку, отрываю рукав от своей рубашки и кое-как перевязываю запястье. Челюсть с легким хрустом становится прежней.
- Прости меня,- виновато шепчу я, туго завязывая рукав. Мав слабо улыбается, гладит меня по голове, мол, не страшно, сам на это отважился. Сердце замедляет свой ритм и вскоре его пульс вновь почти неуловим.
Меня воротит от самой себя. Стыдно глядеть в глаза Мава, потому я прячу их, упорно рассматривая асфальт. Мы сидим так несколько минут, потом я встаю первая, протягиваю Маву руку, чтобы помочь ему встать.
Когда мы возвращаемся, Маркус, мельком взглянув на лицо Мава, пересаживается на место водителя.
- Если вдруг случится следующий порыв помочь ей, нацеди крови в стакан или еще куда,- говорит он.
- Нельзя было подсказать до нашего ухода?- цокаю языком я, помогая Маву сесть.
- Где я вам стаканы здесь найду? А флягу свою использовать не дам,- ворчит Маркус, поворачивая ключ зажигания. Машина зарычала.
Мои глаза остались прежними. Чертыхнувшись про себя, отворачиваюсь от зеркала, смотрю в окно.

Популярные сообщения из этого блога

Паразит.

За стеной кто-то громко закричал, я вздрогнул и проснулся. Горела лампа, очки съехали на кончик носа, книжка валяется на полу. Следом за криком последовал глухой удар, будто что-то бросили на пол. И снова вопль.
В углу у окна, забравшись под полупрозрачные занавески, согнувшись в три погибели, сидел Пиявка. - Ты опять этого старого алкаша донимал?- поинтересовался я, сев на кровати, пытаясь сообразить который сейчас час. Приплюснутая морда, как у нетопыря, осторожно выглянула из-за занавески. Сосед продолжал орать. - Вроде же договорились, что соседей справа и слева ты не трогаешь,- я откинул одеяло, потер глаза, свесил ноги с кровати. Пиявка выбрался из-за занавесок, хлопая своими огромными зелеными глазами, которые в темноте светились, как у кошки. - Да я ж маленько,- ответил он мне словами того самого алкаша, который сейчас метался за стенкой. Вообще Пиявка мало разговаривал, однако со мной почему-то он мог выдавить из себя пару фраз, которых набрался от людей, живущих в нашем доме…

Сапожок.

Макс поднял глаза к хмурому небу, затем беспомощно обвел взглядом мрачные деревья. Казалось, что они подбираются к пареньку все ближе, постепенно смыкаясь вокруг него в плотное кольцо.
Юноша угрюмо смотрел на то, как Пряник неуклюже ковыляет за ним, крепко-накрепко вцепившись в детский резиновый сапожок нежно-голубого цвета.
- Устал?- спросил юноша, сбрасывая рюкзак на опавшие листья. Пряник закивал, приостановившись и свесив голову на бок, вывалив из раскрытой пасти длинный розовый язык. Запыхался, бедняга.
Пряник подошел поближе к Максу, а потом сел на землю, по-хозяйски разложив на траве длинный хвост.
- Надо бы поесть,- вздохнул паренек, усаживаясь рядом с Пряником. Тот выжидающе посмотрел на паренька, засвиристел, нетерпеливо заерзав на месте.
- Да как так можно, одно сладкое жрать!- паренек принялся рыться в рюкзаке.
Пряник захныкал. Не выпуская сапог из лапок, он пододвинулся к рюкзаку Макса, что-то пропищал. Его странная мордочка, отдаленно напоминающая морду летучей лиси…

Новоприбывшие.

- Ну-с, Бриндис, с вами мы почти закончили,- довольно произнесла Ингер, закончив зашивать миссис Фараго, еще недавно всегда улыбающуюся пожилую женщину, которая отравилась минувшим вечером во время просмотра телевизора. Девушка выключила диктофон.
Уголки губ покойницы будто бы приподнялись в слабой попытке улыбнуться. По крайней мере, так показалось Ингер. Дело осталось за малым.
- Закончила?- к Ингер заглянул Дежё, парень с вечно всклокоченными волосами соломенного цвета,- курить пойдешь?
Ингер посмотрела на Бриндис, накрыла ее простыней.
- Да, да, иди. Я догоню.
Дежё улыбнулся и, выхватив из кармана зажигалку, понесся на улицу, попутно доставая помятую пачку сигарет с вишневым вкусом.
- Эй, Дежё! - его окликнул Имре, высунувшись из своей каморки,- ты опять сожрал мой ужин?
- Ага,- бросил на бегу Дежё,- стоп, что?
Имре клацнул зубами. Дежё закатил глаза.
- Не трогал я твой ужин. Что ты начинаешь, один раз перепутал ланчбоксы, теперь цепляешься ко мне.
- Я бы тогда спросил: Дежё, ты перепутал…